СЛАВНЫЙ ОСТРОВ ГДЕТОТАМ






Потому и называется
Этот остров Гдетотам,
Потому что тут сбывается
Все, что только снится нам.

Б. Заходер

Читать меня научили в три года. Папа вырезáл из журналов картинки и составлял на листах ватмана разноцветные коллажи: всё на букву «А», всё на букву «Б» и т. п. До сих пор в памяти почему-то застрял коллажик на букву «В»: волк в дырявых валенках на вертолете гонится за какой-то вороной на велосипеде.

Первая любимая книжка, которую я помню, - «Сказки народов мира». Очень толстая, страниц в 600, зачитанная кем-то буквально до дыр. Книжке было лет двадцать, она разваливалась прямо в руках. Я ее ужасно любил и собирал по кусочкам как попало. Поэтому сказания нибелунгов у меня запросто переходили в легенды индейцев майя, а якутские шаманы без зазрения совести камлали прямо в джунглях Северной Африки. Но мне было все равно, я перечитывал эту книгу бесконечно. А лет в шесть меня пригласили на день рождения, и я долго думал, что подарить. Тут папа сказал, что дарить надо то, что сам бы хотел получить в подарок, ну я и подарил свои «Сказки». А именинник посмотрел на нее и сказал недовольно: «Фу! Старая...» Целый месяц, помню, потом переживал: кому подарил, зачем подарил?

В первом классе на уроках родной речи мне было абсолютно нечем заняться, и я читал на «камчатке» про Гудвина - всю эпопею, одно за другим. Там такая щель была в парте, где крышка открывается, я клал книжку на колени и в эту щель читал. А училка меня вычислила и книжку конфисковала. Кажется, это был «Огненный бог марранов». Книжка была сокровищем пацана из соседнего подъезда, я долго ждал в очереди, чтобы прочитать, и ее нужно было вернуть во что бы то ни стало. Я сказал об этом училке после урока, но книги она так и не вернула. У нее был свой сын-охламон, а Волков тогда был дефицитом... Кажется, потом мои предки подарили родителям пацана что-то из своей, взрослой библиотеки.

Мама у меня работала школьным учителем истории, и дома было полно древних мифов. Эллада мне нравилась куда больше Рима, слишком уж эти патриции были высокомерными и циничными. Чем именно обкурились троянцы, чтобы втащить к себе в дом эту чертову лошадь, до сих пор понять не могу.

Ко второму классу батыями и чингисханами из пересказок В. Яна были засеяны все поля моих школьных тетрадок по математике, ботанике и прочим скучным предметам. Классе в третьем меня преследовали сны о том, как я стою на льду Чудского озера и расстреливаю из "калашникова" в упор крестоносцев, идущих на меня «свиньей». Магазин в автомате все не кончается, а шведы все прут, и я никак не могу спасти дружину Александра Невского до конца.

В те времена «Пионерская правда» печатала фантастическую повесть про Серебряный Шар, который приземлился в советскую тундру с красивой сириусянкой на борту. Чужепланетную диву очень сексуально рисовал для пионэров какой-то советский художник, она спасла все человечество и умерла. А свежую «Пионерку» разносили то ли по пятницам, то ли по субботам, и я все время вставал раньше всех, чтобы заглянуть в почтовый ящик. Кажется, тогда и заболел фантастикой.

А журналы «Пионер» и «Костер» выдавали свои суперхиты: «Алису» Булычева и «Мальчика со шпагой» Крапивина. Из той же команды были Драгунский с Гайдаром, а чуть позже Кассиль и Алексин. От них, пожалуй, тянется ниточка к Ремарку, хотя «Маленький принц» мне всегда казался ролью для девочек-травести. Возможно, оттого, что его по телевизору только так и играли. И еще я ненавидел Спартака Мишулина за испохабленного Карлсона, которого обожал и знал все Четыре Повести практически наизусть. Пеппи любил чуть меньше, хотя зажигала деваха тоже неслабо, что говорить.

Самая страшная книжка моего детства - «Тим Талер, или Проданный смех». То есть я что-то такое подозревал про Европу и раньше, но все-таки и Андерсена, и братьев Гримм у нас в переводах смягчали. А тут... В общем, наверно, поэтому я в детстве особенно не мечтал поселиться в готических странах. Эдгар По и «Портрет Дориана Грея», добив меня окончательно, разделили в этом «черном списке» серебро и бронзу.

Из скучноватого Беляева мне нравились только «Голова профессора Доуэля» и «Остров погибших кораблей», а из заумного Ефремова – только Фай Родис в «Часе быка». Майнриды, фениморкуперы и прочие сетонтомпсоны переплавились в голове в одну большую кашу и постепенно уступили место Марку Твену. «Янки из Коннектикута» перечитывал раз пять. Как и всего Шерлокхолмса.

Годам к 14-ти погрузился в Стругацких (начал с «Понедельника») - и постепенно перечитал всё, что у них на то время было, включая «Гадких лебедей», распечатанных на пишмашинке под третью копирку (ходили слухи, что их издали только в Польше), и «Сказку о тройке» (никто не мог сказать, сколько у нее было версий – две или три).

Классу к 8-му я стал прожженым книжным фарцовщиком-спекулянтом, потому что интересные книжки были жутким дефицитом и стоили от 15 до 50 рублей. Постоянно торчал во дворике букиниста, отираясь среди «жучков», которые «за одну "Улитку" двух Сименонов давали». Годам к 15-ти собрал половину «Библиотеки современной фантастики» – красные и белые томики с серпом. В принципе, мог бы и всю собрать, просто не всё нравилось. Хотя Брэдбери, Шекли и Гаррисон там были всенепременно, каждый рублей за 40 – сумасшедшие деньги для советского пионэра... Высоко ценились покетбуки «Зарубежной фантастики» – из-за мягкой обложки шли рублей по 30. Оттуда особо запомнился Саймак («Заповедник гоблинов», «Всё живое») и самый романтический Брэдбери - «Вино из одуванчиков». И в этой же серии – Сакё Комацу, «Гибель Дракона» (параллельно этот же ужастик показывали в кино, и я дважды проник тайком на сеанс «до 16-ти»). В целом, японские книжки мне всегда казались ужасно занудными и отвратно переведенными - их мультики и киношки были куда интереснее. Из писателей по-настоящему «вставил» только Акутагава и уже в старших классах - Кобо Абэ (особенно «Женщина в песках» и «Человек-ящик»).

Относительно «свеженькой» фантастикой радовали журналы «Искатель» и «Техника – молодежи», но оттуда ничего конкретного ни на полках, ни в памяти не осело.

С Лемом было сложно. «Солярис» в моей голове - скорее, заслуга Тарковского. Кроме «Маски», ни одна вещь не впечатлила - всю дорогу он казался мне чересчур механистичным, а «Дневники Иона Тихого» почему-то совсем не смешили. Или опять «чудеса» перевода?

Параллельно с фантастикой зачитывался Ремарком, никак не мог простить ему смерть героини в «Трех товарищах» и даже придумывал у себя в тетрадке альтернативный хеппи-энд.

Из русских классиков очень любил рассказы Чехова, Аверченко и Зощенко. К ним же относил Гашека, постоянно забывая, что он чех. Сорвал урок литературы, защищая Раскольникова. В результате получасовой дискуссии молоденькая «литераторша» покрылась красными пятнами и выставила меня за дверь. Еще из классики очень впечатляли Гоголь и Тарас Бульба. Вроде про нас – а вроде и параллельная реальность...

А в конце 70-х у нас выпустили несколько томов мировой поэзии с параллельным переводом. Черненькие такие, увесистые. Ох, как я в них ковырялся! Вот оттуда, наверно, все и пошло... По ним - через Маршака - открыл английскую поэзию XIX века, часами просиживал в читальном зале городской библиотеки (всего, вместе со школьной, был записан аж в четыре). Антикварные книжки на руки не выдавали. Я выписывал Бернса или Блейка в тетрадочку и дома переводил, «чтобы с тем же ритмом и в рифму». Из тех же томиков "заодно" заразился и Гарсиа Лоркой, но испанского, увы, так и не выучил.

Примерно тогда же в третий раз проглотил «Алису» Кэррола - уже в оригинале, и окончательно понял, какой великий человек Заходер. Недавно Борис Владимирович скончался, а его знакомые мне потом сообщили, что в последние годы жизни он любил захаживать к нам на «Виртуальные Суси». Странная штука жизнь...

В старших классах я был страстным меломаном и даже играл на ионике в школьной банде с гордым названием «Chips» («Ошмётки»). Английский учил по стихам «Битлов» и Роджера Уотерса. В шестом классе старший брат вернулся из физматшколы Академгородка с переписанным от руки либретто «Иисуса Христа». Эту радость я переводил в общей сложности раза три, для чего увлеченно изгрыз все четыре Евангелия. Вообще-то Библию было так просто не достать, но у диссидента-папы был знакомый расстрига-поп дядя Витя, с которым они вместе учили чешский. Когда дядя Витя приходил к нам в гости, они с папой закрывались на кухне, чтоб дети не слышали, и до полуночи бубнили о Боге, КГБ и запрещенной литературе. А потом с дядей Витей что-то случилось, и он перестал приходить. Только на прощание подарил папе увесистый темно-зеленый томище с крестом на обложке, который нельзя было выносить из дома, и от которого едко пахло свежей типографской краской.

И все-таки самой цитируемой книгой моего детства стал «Ильфопетров». Ну, разве что, еще «Понедельник» Стругацких. До сих пор удивляюсь: и те, и другие писали вдвоем - и у обеих парочек юмор практически непереводимый.

«Мастера и Маргариту» впервые открыл классе в восьмом – и, в принципе, не закрываю до сих пор. Недавно друзья подарили сувенирное издание с иллюстрациями Калиновского за 1000 рублей, так что опять перечитываю кусками. Впрочем, это уже не из детства.

Помню Голдинга, «Повелителя мух» - за то, что человек жесток по природе своей, и винить в этом некого. Помню Карсон МакКаллерс, «Сердце – одинокий охотник», за название, в котором поместилась вся книга. «Черного принца» Айрис Мэрдок в «Иностранке» проглотил еще раз, когда с удивлением обнаружил, что автор – женщина.

А закончилось мое «книжное детство», пожалуй, на рукотворном фолианте «1984» versus «Мы». Как Орвелла, так и Замятина тогда впервые издали толстые совецкие журналы, и отец переплел обе вещи в один томик. Вот с этой самопальной книгой под мышкой и в голове я закончил школу и вывалился в этот безумный, безумный, безумный мир.

Вот примерно так... Хотя на самом деле, конечно, интересного и любимого было гораздо, гораздо больше.

Как говорят где-то там, на Востоке: «твоя самая главная книга - это та, которую ты еще не прочитал»... или «еще не написал?»

Все никак запомнить не могу... ;)

Искренне ваш,

ДК